А. А. Марков, помощник заместителя председателя Арбитражного суда Санкт-Петербурга и Ленинградской области, писатель, поэт, выпускник факультета журналистики СПбГУ 1984 года

ВЕСЕЛЫЕ УЧЕБНЫЕ БУДНИ… И НЕ ТОЛЬКО

Начало восьмидесятых… Факультет журналистики… Время юности, надежд, первых шагов в жизнь. Теперь, спустя столько лет, в сегодняшней суете редко вспоминаешь студенческие годы. Ну, а если представляется такая возможность, то ностальгия охватывает мгновенно. Э-эх! Хорошо тогда было! Жаль, не вернуть…

Всего училось семьдесят пять наших ребят и несколько десятков иностранцев. Меня сразу же назначили старостой курса: отличился на вступительном экзамене. Обязанности сводились к выполнению роли «посредника» между потоком и деканатом. В остальном же был как все. Вместе учились, вместе проводили свободное время. Был такой «Петрополь» — наше излюбленное место — кафе, где мы собирались и даже пригубляли популярный в то время «Агдам». Разгоряченные, обсуждали все что угодно. Даже о политике говорили. Тогда с этим было строго: «невпопад» сказанное в стенах университета могло привести к большим неприятностям. Вольнодумство не приветствовалось. Но мы чувствовали себя свободно. Немудрено: молодость, она тем и хороша, что наделяет бесстрашием, дает ощущение свободы.

Помню, учились с нами два парня-близнеца. Говорят же: «Мать родная не узнает», — это про них. Ну, как две капли воды. Так они, сообразительные, приноровились и все экзамены, зачеты сдавали друг за друга. Между собой распределяли предметы — кто в чем лучше разбирается, и в назначенный день приходил один: заходил — сдавал за себя, пропускал несколько ребят, снова заходил и отхватывал «зачет» за брата. На следующий экзамен появлялся уже другой близнец. И так же — в два захода. Многие завидовали им. Они в два раза меньше учили!

Однажды вообще такое приключилось! Ну просто детектив. Вечер после Посвящения. Идем, значит, всей братией из «Петрополя» к метро. Наговорившиеся, наобсуждавшиеся. Наши двойняшки как-то постепенно рассредоточились. Один вперед ушел, а второй отстал: решил с девушкой не спеша пройтись. У метро мы наткнулись на дружинников. Те, будучи бдительными блюстителями порядка, издалека заприметили нашу компанию. Волей-неволей пришлось выяснять отношения, оправдываться. И тот брат-близнец, что с нами был, стал возмущаться, требовать справедливости, сетовать на то, что, дескать, «да мы! да мы студенты университета! да какое вы имеете право!». Через мгновение, естественно, появились милиционеры, стали пытаться скрутить его. Это еще больше возмутило без того негодующего от «беспредела» стражей порядка студента. Он вырвался и скрылся где-то в одном из темных дворов. Рыскание дружинников по округе результатов не дало. Еле дыша, уставшие, они вернулись к метро. А тут как раз подоспел ни о чем не подозревающий второй брат-близнец. С криками «вот он! хватай дебошира!» милиционеры накинулись и повязали ошалевшего от происходящего моего однокурсника. Чуть позже благодаря прибывшему подкреплению поймали и привели первого. Когда перед замученными дружинниками хулиган предстал в количестве двух человек, они были несказанно рады «улову» и со всеми почестями препроводили нарушителей общественного порядка в участок. Но все завершилось благополучно. Потом братья еще не раз оказывались в том отделении. В конце концов, они так сблизились с сотрудниками милиции, что стали помогать им — разносили повестки.

КИНО И НЕМЦЫ

В 81-м году я и еще девять ребят отправились по международному обмену в Германию, в Дрезденский университет. Нашу группу сопровождали руководители: Галина Васильевна Горелова и Петр Самуилович Карасев, что касается «режима» — человек ужасно боязливый и опасливый.

В общежитии, куда нас поселили, этажом выше жили студенты-поляки. Мы познакомились, и, как всем прогрессивным по тем временам молодым людям, нам захотелось пообщаться, так сказать, по интересам. Говорили опять-таки обо всем. И без политики, само собой, не обошлось. В то время в Польше набирало силу антисоветское движение во главе с Валенсой, что также не осталось без обсуждения. А наш заботливый Петр Самуилович это дело, естественно, просек и обеспокоился не на шутку. Реакция с его стороны была незамедлительной. В приказном порядке всем было велено «немедленно вернуться в свои комнаты и вообще прекратить какие бы то ни было контакты с поляками». Меня возмутило подобное отношение. Что мы, дети какие — по команде спать ложиться и дружить только с теми, с кем разрешено? Перед иностранцами даже как-то неудобно было. Нам хотелось просто пообщаться. Потанцевать, в конце концов. Молодые ведь были. Плюнул на все и остался у поляков. И со мной еще двое ребят. Наутро разъяренный Петр Самуилович встречал меня у двери. Взъерошенный, с кругами под глазами от бессонной ночи, проведенной, очевидно, в страхе, что спецслужбы узнают о «государственной измене» и так это дело не оставят. Потом собрание, споры, объявление меня недостойным называться советским студентом. Я стал объясняться, сослался на то, что мы должны не только в теории, но и на практике все знать о наших идеологических противниках. Но Петр Самуилович не унимался — хотел даже отослать меня обратно, в Союз. А я в ответ пообещал, что напишу о том, что руководитель группы препятствует интернациональному сближению студентов. Петр Самуилович еще сильнее испугался, закрыл тему и больше ее не поднимал.

В конце поездки мы решили пойти на фильм «Любовник леди Чаттерлей». Английская классика, мелодрама. Но тогда фильм почему-то назывался эротическим. Петр Самуилович строго-настрого наказал не посещать кинотеатр: «Негоже советскому человеку лицезреть подобный срам». Мы, конечно же, согласились, уверили руководителя в том, что «погуляем и домой», а сами побродили по окрестности для виду и по-тихому отправились в кино. Посмотрели, довольные, с последнего ряда, и только собрались уходить, как заметили мужчину, смотревшего «эротику» в гордом одиночестве. Он сидел на три ряда впереди нас. Затылок киномана показался нам очень знакомым. Пригляделись… И каково же было наше удивление, когда в том самом зрителе мы узнали нашего дорогого товарища Карасева! Еле сдерживая смех, потихоньку выползли из зала. Мы договорились с однокурсниками не выдавать руководителя и долго еще хранили эту тайну.

Пока мы были в Германии, немецкие студенты угощали нас бутербродами с сосисками и горчицей, мягенькой такой, и пшеничной водкой «Корн» по крепости также не под стать нашей — всего двадцать девять градусов. А потом, когда они к нам приезжали, мы потчевали их нашей гастрономией. Помню, девушка по имени Текла, в предвкушении новых ощущений налила себе полрюмки «Сибирской» и намазала хлеб толстым слоем нашей горчицы. Выпила, закусила… Глаза у нее увеличились раза в три, и из них ручьем потекли слезы. Эту горчицу немцы тогда накупили каждый по десять банок, а я помогал им грузить гостинцы.

ПЕРВЫЕ ПОБЕДЫ И ПОРАЖЕНИЯ (УРОКИ ЖИЗНИ)

На втором курсе я проходил практику в «Ленинградской правде» (теперешние «Санкт-Петербургские ведомости»). Попасть туда было невероятно сложно. Газета серьезная, как теперь говорят, престижная. Но я ведь был старостой курса, а соответствующей редакции — соответствующий практикант. Ужасно волновался: думал лишь о том, как не ударить в грязь лицом. К тому же распределили меня не куда-нибудь, а в отдел науки. В назначенный день, преодолев страх и волнение, я отправился в редакцию. Встретили меня так, как и полагается встречать зеленого юнца в коллективе заматерелых спецов:

— Ну, беги… — первое, что мне поручили.

— Куда? — сразу я не сообразил — молодой был.

— В магазин! Куда… Знакомиться будем!

На следующий день меня отправили в НИИ «Атоммаш». Предприятие серьезное, задание — ответственнее некуда. Сделал все, как учили на факультете: встретился, побеседовал, написал, согласовал, сдал. Через два дня наслаждался успехом. На первой полосе огромнейшая статья — двести пятьдесят строк! А под ними — мое имя. Я как гусь ходил по городу с той самой газетой под мышкой. Казалось, что все прохожие узнавали меня и перешептывались: «Посмотрите, посмотрите. Да это же тот самый Александр Марков, ну, тот, что на первой полосе…» Первый профессиональный успех, как все первое в жизни, оставил самые яркие впечатления. Признаюсь, так я не радовался даже своей первой книге.

Помнится и первый прокол. Через три года я, будучи уже студентом пятого курса, работал в «Гатчинской правде» в должности завсельхозотделом. Накануне Дня работника сельского хозяйства готовили специальный выпуск, посвященный празднику. Кроме очерков, репортажей, зарисовок по советской традиции нужно было опубликовать и список передовиков-стахановцев. Сделали все как положено. Только вот именно в тот вечер я спешил на свидание. Машинистка набрала номер, но я его не вычитал. Поленился.

На следующий день праздничное собрание, награждения, концерт — все как полагается. У всех отличное настроение, кроме троих: меня, редактора и скотника-пастуха… С легкой руки машинистки и во многом благодаря мне на развороте нашей газеты в том самом списке среди лучших доярок, трактористов и комбайнеров числился некий «охотник-пастух». Беднягу — внешне вылитого героя шукшинских рассказов — подняли на смех. Он весь при параде, вычищенный, выглаженный. Чувствуется, всем двором собирали… А ему: «Ну, что, пастух, сколько коров-то перестрелял?» Я тогда готов был сквозь землю провалиться.

С тех пор внимательность при работе, качественность работы — главное для меня. Допустить ошибку журналисту — все равно что оплошаться юристу: последствия могут быть самыми неприятными. Тут ведь дело имеешь не с бумажками, не с техникой — с судьбами людей.

ФОРМУЛА УСПЕХА

Первое и важное в любом деле — это оптимизм, вера в себя, в свои силы. Тем более в наше время. Нынешняя реальность очень жестока. Когда сталкиваешься с той грязью, несправедливостью, которые сейчас повсюду, руки опускаются. Жизненные препятствия нужно преодолевать во что бы то ни стало, иначе потеряешь уважение к себе, без которого уже никуда. И при этом на пути к достижению своей цели надо суметь не растерять сил. Обидно, если после того, как придешь к тому, чего добивался, поймешь, что уже ничего не хочется. Тогда все просто теряет смысл.

Записала Э. Балганова

НОВОЕ В ФОТОАРХИВЕ
Логин
Пароль
запомнить
Регистрация